Мне 56 лет. Я шла на концерт памяти Гурченко — и думала не о песнях. А о том, как спрятать папилломы
Я ждала этого вечера несколько месяцев.
С того самого дня, когда моя подруга Галя позвонила мне утром и почти кричала в трубку: «Тамара, у нас будет вечер памяти Гурченко! Живая музыка, её песни, её фильмы на экране. Берём билеты?» Я сказала да раньше, чем успела подумать.
Людмила Гурченко — это из детства. Из новогодних ночей когда вся семья садилась перед телевизором и ждала «Карнавальную ночь». Из маминых слов — «вот это женщина, вот это красота». Из школьных утренников где все девочки хотели быть похожими на неё. Этот голос, эта осанка, эта шея — всегда открытая, всегда с гордостью — я знала их всю жизнь.
Несколько месяцев я ждала. И почти всё это время думала об одном: что надеть, чтобы спрятать шею.
Как это началось
Папилломы появились у меня лет пять назад. Сначала одна — маленькая, почти незаметная, чуть ниже левого уха. Я не придала значения. Потом вторая — на ключице. Третья, четвёртая. Они росли медленно, тихо, как будто специально — чтобы я привыкала постепенно и не паниковала раньше времени.
Я ходила к врачу. Два раза. Оба раза слышала одно и то же:
— Возрастное. Не опасно. Живите так.
Живите так. Я и жила. Только жизнь эта становилась всё уже. Летом — водолазки и платки на шее. На семейных праздниках — цепочка потолще, чтобы отвлечь взгляд. На фотографиях — всегда чуть повёрнута боком, чуть прикрыта чьим-то плечом. Перестала носить серьги — они привлекали взгляды именно к шее. Перестала делать высокие причёски — волосы прикрывали.
Моя дочь однажды спросила:
— Мама, тебе не жарко в этом? На улице же тридцать градусов.
Я сказала: нет, нормально. Привыкла.
Нельзя привыкать к тому, что тебя уменьшает. Но я не знала этого тогда.
Несколько месяцев ожидания — и один страх
Когда до вечера осталась неделя, я открыла шкаф и долго стояла перед ним. У меня есть платье — тёмно-синее, с мелким цветочным узором, с открытым воротом. Я купила его три года назад и ни разу не надела. Оно висело и ждало. Я доставала его иногда, прикладывала к себе перед зеркалом — и вешала обратно.
На этот вечер я хотела надеть именно его. Гурченко всю жизнь выходила на сцену в платьях с открытой шеей — сверкающих, смелых, настоящих. Рядом с её памятью хотелось быть собой. Хотелось не прятаться.
Но папилломы на шее никуда не делись. Их стало даже больше — я не считала специально, но видела каждое утро в зеркале. Маленькие, телесного цвета, гроздьями у основания шеи и чуть ниже уха.
Я убрала синее платье обратно. Достала чёрную блузку с высоким воротом. Решила: не время. Когда-нибудь потом.
День вечера
Зал был полный. Живой, тёплый, немного торжественный — именно такой, каким бывают залы когда люди пришли не просто так, а с памятью в сердце. Женщины в нарядных платьях, пары, пришедшие вместе, пожилые люди которые помнили Гурченко молодой. Запах духов, тихие разговоры, ощущение праздника и чего-то щемящего одновременно.
Я сидела в своей чёрной блузке с высоким воротом и потела. Буквально — в зале было тепло, а я закутана до самого подбородка. Но снять или расстегнуть — не могла. Справа от меня сидела незнакомая пара, слева — молодая девушка. Прямо передо мной — женщина с огромным букетом белых цветов. Букет лежал у неё на коленях — пышный, нарядный, явно приготовленный чтобы положить к портрету Гурченко после вечера.
Мы разговорились до начала — как это бывает в залах, когда все ждут и все немного взволнованы. Она оказалась из соседнего города, приехала специально. Звали её Вера. Лет шестидесяти пяти, крупная, весёлая, в ярком бордовом платье с открытыми плечами. Такая женщина которая занимает своё место в мире без извинений.
Она посмотрела на меня внимательно — не с жалостью, просто внимательно — и спросила:
— Вам не жарко? Зал-то натоплен хорошо.
Я сказала: нет, всё хорошо.
Она помолчала немного. Потом сказала тихо, без лишних слов:
— Я видела как вы поправляете ворот. Шею прячете?
Я не знала что ответить. Просто кивнула.
— Папилломы?
Снова кивнула. Почему-то не стало стыдно — она спросила так, как спрашивают про погоду. Без осуждения, без жалости. Просто — как есть.
— У меня тоже были, — сказала Вера. — Три года назад вот здесь, — она показала на свою чистую, ровную шею. — Я знаю как это.
Букет и одно слово
Свет начал гаснуть — вечер вот-вот должен был начаться. Вера быстро открыла сумку, достала телефон, что-то нашла и повернула экран ко мне.
— Папилофаг. Запишите или сфотографируйте. Я попробовала три года назад — и вот.
Она снова показала на шею. Чистую. Без единой папилломы.
— Я врач? Нет. Я просто женщина которая нашла то что работает. Наносила утром и вечером, точечно. Через неделю начали темнеть и подсыхать. Через три недели — всё.
Зал притих — на большом экране появилось лицо Гурченко. Молодая, в блестящем платье, с той самой улыбкой которую знает вся страна. Вера повернулась к экрану и прижала букет к груди. А я достала телефон и сфотографировала название.
Папилофаг.
Людмила Марковна пела с экрана
Два часа на экране жила Гурченко. Её голос звучал живо — «Пять минут», «Старый клён», «Любовь — кольцо». Артисты на сцене пели вместе с записями, но главной была она — на экране, молодая и не очень, всегда в открытых платьях, всегда с гордо поднятой головой.
Я смотрела на неё и думала странную вещь.
Людмила Гурченко однажды сказала в интервью — я не позволю себе быть некрасивой. Не потому что молодая. Не потому что нет проблем. Просто — не позволю. Это решение. Каждый день — решение.
В семьдесят с лишним она выходила на сцену в платьях со стразами. На высоких каблуках. С открытой шеей. Не потому что не знала своего возраста — она знала его очень хорошо. Потому что не считала возраст причиной прятаться.
А я сижу в чёрной водолазке в тёплом зале. Прячу шею. На концерте женщины которая шею никогда не прятала.
Когда зазвучали «Пять минут» — я заплакала. Не от песни. От себя. От того как давно я не позволяла себе быть открытой. Буквально — с открытой шеей, с открытыми руками, просто открытой.
Вера покосилась на меня, улыбнулась и тихо сказала:
— Она бы не одобрила водолазку.
Я засмеялась сквозь слёзы. Именно так. Гурченко бы не одобрила.
Домой. Ноутбук. Решение.
Я пришла домой в половине одиннадцатого. Муж уже спал. Я не стала ужинать — сразу села за стол, открыла ноутбук и нашла Папилофаг.
Читала долго. Состав — натуральный, на растительной основе. Принцип действия — работает с вирусом папилломы человека изнутри, воздействует точечно на образования. Не прижигает как азот, не оставляет ожогов, не требует похода в клинику. Наносится точечно — утром и вечером.
Читала отзывы. Не рекламные карточки — живые комментарии на форумах. Женщины писали своими словами, с ошибками, без красивых оборотов. «Попробовала — помогло», «дочке тоже заказала», «за месяц всё прошло», «почему раньше не знала». Обычные люди. Такие же как я.
Заказала в ту же ночь на Вайлбирисе.
Думала: если не поможет — ничего не потеряю. Но если поможет — надену синее платье. То самое, которое три года висит в шкафу и ждёт.
Первые дни
Крем пришёл через два дня. Небольшая упаковка, аккуратная. Я начала наносить точечно — только на папилломы, утром после умывания и вечером перед сном. Долго не занимает — минут пять на всё. Запах нейтральный, не раздражает.
Первые три дня — ничего заметного. Я не ждала чуда на третий день, просто делала как написано.
На пятый день одна папиллома на шее начала темнеть. Я поднесла зеркало к окну, посмотрела при дневном свете — не кажется. Темнеет. Стала чуть плотнее и меньше.
На восьмой день она высохла. На десятый — отпала сама. Без боли. Без крови. Кожа под ней была чистая и ровная — как будто ничего и не было.
Я стояла перед зеркалом в десять утра, в халате, и трогала это место пальцем. Снова и снова. Кожа. Просто кожа.
Впервые за пять лет — просто кожа.
Через месяц
Папилломы уходили одна за другой — не все сразу, постепенно. Каждая проходила одинаково: темнела, подсыхала, отпадала сама. Никакой боли, никаких следов. Те что были под ключицей — исчезли к третьей неделе. Самые упрямые — у основания шеи — к концу месяца.
Я подошла к шкафу. Достала синее платье с открытым воротом. Надела.
Встала перед зеркалом.
Шея — чистая. Ключицы — чистые. Платье лежит так как должно лежать. Я смотрела на себя и узнавала себя. Ту себя которую давно не видела.
Позвонила дочери:
— Приедь в субботу. Я приготовлю обед.
Она приехала. Увидела меня — в синем платье, с открытой шеей — и сказала:
— Мама, ты что, помолодела?
Я засмеялась. Первый раз за долгое время засмеялась так — легко, без задней мысли, без желания прикрыть что-то рукой.
Про Гурченко и про нас
Людмила Марковна не знала про мои папилломы. И про Папилофаг не знала. И про то что женщина с белым букетом сидела прямо передо мной и изменила что-то важное — тоже не знала.
Но именно её вечер стал точкой. Именно там, глядя на экран — на эту женщину в сверкающем платье, живую, гордую, с открытой шеей — я поняла что больше не хочу прятаться. Не хочу водолазок летом. Не хочу последнего ряда на фотографиях. Не хочу «живите так».
Гурченко говорила — красота это не подарок природы. Это работа. Это решение. Каждый день — решение.
Она принимала это решение до последнего дня.
В тот вечер я тоже приняла решение.
Если вы узнали себя в этой истории
Если вы тоже поправляете ворот. Если летом выбираете одежду не по погоде, а по тому что скрывает. Если перестали носить украшения которые привлекают взгляды не туда. Если на семейных фото всегда чуть в сторону, чуть за чужим плечом.
Вы не обязаны так жить.
Не в 50. Не в 56. Не в 70. Никогда.
А потом достаньте из шкафа то платье которое висит и ждёт.
Гурченко бы одобрила.
— Тамара, 56 лет. Женщина которая пришла на вечер памяти Гурченко в водолазке — а через месяц надела синее платье с открытым воротом.
Нажимайте и заказывайте Папилофаг на вайлдберис со скидкой. От души рекомендую!