Мне 54 года. Я мою полы в столовой. И чуть не оставила шею у деревенской бабки. Расскажу как было — может, кому ума прибавлю
Письмо в редакцию от Тамары К., Ивановская область. Публикуем как есть — только запятые поправили:
Здравствуйте, дорогая редакция. Пишу вам, потому что молчать уже не могу. Рассказала соседке — соседка ахнула. Рассказала сыну — сын за голову схватился. Рассказала в столовой на работе — повариха Зина сказала: «Тамара, ты это напиши куда-нибудь, пусть люди знают, а то ведь дураков на свете больше, чем умных, и каждый думает, что он-то не дурак.»
Вот и пишу. Про себя, дуру. Честно.
Кто я такая
Тамара, 54 года. Город маленький, Ивановская область. Всю жизнь тут — родилась, выросла, замуж вышла, развелась, детей подняла. Работала на ткацкой фабрике, пока фабрику не закрыли. Потом — уборщицей в столовую. Думала, временно. «Временно» — это уже двенадцать лет.
Зарплата — десять тысяч. Пенсия — семнадцать. Итого двадцать семь тысяч рублей на всё про всё. На еду, на коммуналку, на лекарства маме, на корм коту. Кот, между прочим, ест лучше меня — у него хотя бы «Вискас», а я макарошки с подливой.
Живу — не жалуюсь. Бывает хуже. Бывает и лучше, конечно, но это не про нас.
И вот на этом вот фоне жизни у меня завелись папилломы. Как тараканы — одна прибежала, позвала подружек, и пошло-поехало.
Откуда что взялось
Первую я заметила года два назад. На шее, маленькая, как родинка на ножке. Подумала — ну и бог с ней. Мне пятьдесят два, чего уж там, не на конкурс красоты собираюсь.
Через полгода их стало пять. Через год — штук двенадцать. На шее — целая компания. На руках — на каждом пальце, как грибы на пеньке. Цеплялись за всё — за воротник, за резиновые перчатки на работе, за цепочку нательную. Одну зацепила шваброй — кровила полдня, я тряпкой замотала и домыла коридор, куда деваться.
На работе стыдно стало. Руки-то на виду — когда подносы подаёшь, когда столы протираешь. Посетители смотрят. Одна тётка, учительница местная, как-то отодвинулась, когда я стол рядом вытирала. Думала, я не заметила. Заметила.
Мой батя покойный говорил: «Стыд — не дым, глаза не ест.» Врал батя. Ещё как ест.
Шестьдесят тысяч рублей
Позвонила в клинику. В область, в Иваново. Спросила, сколько стоит убрать папилломы.
Девочка на том конце — голосок молоденький, ласковый: «Удаление одной единицы новообразования — четыре тысячи рублей. Запишем вас?»
Я посчитала в уме. Пятнадцать папиллом. Четыре тысячи каждая. Шестьдесят тысяч. Два с лишним месяца моей зарплаты и пенсии вместе сложенных. Чтобы убрать наросты с шеи.
Сказала: «Спасибо, доченька. Я перезвоню.»
Не перезвонила.
Легла вечером, смотрю в потолок и думаю: ну вот и всё, Тамара. Будешь ходить с этими висюльками до гробовой доски. Потому что шестьдесят тысяч у тебя нету и не будет. А если и будут — ты их потратишь на что-нибудь поумнее. Или подумнее. Или подурнее — это ж я, у меня талант.
Людка и её «бабулечка»
На следующее утро выхожу на смену. У подъезда — соседка Людка. Людка — это отдельный персонаж, скажу вам. Она верит во всё: в гороскопы, в порчу, в сглаз, в заговоры, в то, что если положить лавровый лист в кошелёк — деньги придут. Деньги, правда, не приходят, но Людка не сдаётся. Лавровых листов у неё в кошельке больше, чем купюр.
Разговорились. Я пожаловалась на папилломы — между делом, не думая.
Людка аж глаза загорелись.
«Тамарка! Я знаю бабулечку одну! В деревне за Палехом! Она заговаривает! Бородавки, шипицы, папилломы — всё убирает! Церковным воском запечатывает — и через три дня отваливается! Люди к ней со всей области едут!»
Я стою, слушаю. И понимаю, что внутри что-то уже щёлкает. Шестьдесят тысяч — или бабка бесплатно. Ну, почти бесплатно. Людка сказала — пятьсот рублей благодарность. Пятьсот — не шестьдесят тысяч.
Бабка моя покойная, царство небесное, всегда говорила: «Дурная голова ногам покою не даёт.» Вот в этот момент моя дурная голова дала команду ногам — и ноги пошли.
«Ладно, — говорю. — Поехали к твоей бабулечке.»
Дорога
Боже, что это была за дорога. Вспоминаю — и смех, и грех.
Сначала автобус до центра. Потом маршрутка — ждали сорок минут на остановке, октябрь, холодина, ветер такой, что шарф с шеи сдувает. Маршрутка пришла — старая, дребезжащая, внутри пахнет бензином и чьим-то обедом. Тряслась час с лишним по ухабам.
Вышли на повороте у магазина, где написано «Продукты» и больше ничего — ни адреса, ни названия. Людка бодро говорит: «Тут недалеко, пешочком!»
«Пешочком» — это двадцать пять минут по грунтовке. По раскисшей, октябрьской, жирной грунтовке, которая чавкает под ногами и засасывает сапоги. Я в своих резиновых, Людка в кроссовках — к середине пути у неё ноги мокрые по щиколотку, но она бодрая, прёт вперёд, как танк.
Деревня. Домов пятнадцать. Заборы покосились, собаки лают, петух орёт откуда-то из-за сарая. Тишина такая, что уши закладывает.
Я стою посреди этой деревни, смотрю на покосившийся забор с номером «7» и думаю: «Тамара. Тебе пятьдесят четыре года. Ты взрослый человек. Что. Ты. Тут. Делаешь.»
А Людка уже калитку открывает.
Бабка
Открывает нам старушка. Маленькая, сухая, лет восемьдесят. Платок, фартук, тапочки вязаные. Глаза — как у рыбы. Круглые, светлые, неподвижные. Смотрит — и как будто через тебя видит стенку за спиной.
Заходим в дом. Батюшки-светы. Пахнет воском, травами и чем-то кислым — то ли капуста квашеная, то ли ещё что. На столе — три церковные свечи горят. Иконки в углу. Пучки трав по стенам. И нож. Маленький, тонкий, с деревянной ручкой. Лежит на тряпочке рядом со свечами.
Я посмотрела на нож. Нож посмотрел на меня. Мне не понравилось.
Бабка молча осматривает мою шею. Трогает папилломы сухими пальцами. Кивает. Потом говорит — голос тихий, скрипучий, как половица:
«Сначала срежем. Потом воском запечатаем. Не бойся, милая. Быстро.»
Я хочу сказать: «Подождите, может, не надо резать?» Но не успеваю. Она берёт нож — движение быстрое, как у мясника, — и срезает папиллому с шеи. Раз — и нету.
Боль — резкая, яркая, как удар тока. И кровь. Бабка прикладывает тряпочку, шепчет что-то неразборчивое, убирает тряпочку. Кровь идёт. Прикладывает снова. Ждёт. Убирает. Кровь не останавливается.
Я вижу, как бабка чуть хмурится. Первый раз за всё время. Ей это не нравится. Мне — тем более.
Бабка берёт свечу. «Воск запечатает,» — говорит спокойно. И капает горячий воск прямо на открытую рану.
Я взвыла. Не закричала — взвыла. Как собака, которой на хвост наступили. Воск горячий, кожа горит, рана горит, всё горит.
Бабка невозмутима. Шепчет, водит свечой, капает воск на оставшиеся папилломы — уже не срезая, просто сверху. На шею, на руки. Каждую «запечатывает».
Говорит: «Три дня не мочить. Воск не трогать. Само отпадёт с папилломами вместе.»
Людка суёт ей пятьсот рублей. Бабка убирает — не глядя, привычным движением. Видно, что движение отработанное.
Выходим. Я держу тряпочку на шее. Тряпочка красная. Людка молчит. Впервые за всю дорогу — молчит.
Идём обратно по грунтовке. У меня мокрые ноги, порезанная шея, обожжённая кожа и полное понимание, что я идиотка. Моя покойная бабка была права: дурная голова ногам покою не даёт. Но бабка имела в виду другое — не ехать к чужим бабкам.
Травмпункт
Дома — в ванную. Зеркало. На шее — воск, под воском — кровь. Просачивается сквозь застывший воск, как краска сквозь обои. Прикладываю ватку — красная. Меняю — красная. Снова меняю — красная.
Час стою над раковиной. Кровь не останавливается.
Вот тут мне стало страшно. Не так чтобы паника — но настоящий, тяжёлый, взрослый страх. Когда понимаешь: ты натворила, и теперь надо разгребать.
Поехала в травмпункт.
Врач — женщина, лет пятидесяти пяти. Лицо усталое, доброе, седина на висках. Из тех врачей, которые повидали всё и уже ничему не удивляются. Посмотрела на мою шею. На воск. На кровь под воском. Подняла на меня глаза.
Пауза. Длинная.
«Кто это сделал?»
Я рассказала. Про бабку, про нож, про воск, про грунтовку. Пока рассказывала — сама слышала, как звучит. Звучит как бред.
Врач молчала. Потом сказала — очень спокойно, так говорят, когда изо всех сил стараются не наорать:
«Значит так. У вас задет капилляр. Поэтому кровь не останавливается. Нож был нестерильный — это риск инфекции. Воск обжёг кожу вокруг раны — у вас ожог первой степени. Нужно всё почистить, обработать и перевязать нормально.»
Пока она чистила, обрабатывала, перевязывала — мы обе молчали. Что тут скажешь.
А потом она вздохнула — так вздыхают учителя, когда ребёнок в пятый раз делает одну и ту же ошибку, — и говорит:
«Тамара, вы взрослая женщина. Зачем вы поехали к этой бабке?»
«Дорого в клинике,» — говорю.
«Понимаю. Но есть же нормальные средства. Недорогие. Вот запишите — Папилофаг. Крем-гель. Просто мажете на папиллому, и всё. Без ножей, без воска, без вот этого вот всего.»
Она написала на бумажке. Печатными буквами, крупно, как для первоклассницы. ПАПИЛОФАГ. И подчеркнула.
Я смотрела на эту бумажку и думала одну-единственную мысль: Тамара, ну почему ты не спросила раньше. Почему сначала — бабка, грунтовка, нож, кровь, ожог — и только потом нормальный врач и нормальный ответ?
Потому что дурная голова. Потому что.
Сын
Пришла домой. Серёжка — сын, двадцать восемь лет — смотрит на мою перевязанную шею.
«Мам. Это что?»
Рассказала. Всё. Без утайки. Про бабку, про нож, про воск, про травмпункт.
Серёжка слушал молча. Лицо — каменное. Потом сказал одно слово. Не буду его тут писать, но по смыслу — «зачем».
Я протянула ему бумажку от врача. Он посмотрел. Взял телефон. Полминуты.
«Мам. Заказал. Завтра придёт. Больше ни к каким бабкам. Договорились?»
«Договорились, сынок.»
Папилофаг
На следующий день тюбик был у меня в руках. Маленький, аккуратный. Я на него смотрела и думала: ну, Тамара, один раз уже доверилась — получила нож в шею и воск на рану. Второй раз будет легче или хуже?
Но врач же посоветовала. Не Людка, не бабка с рыбьими глазами — врач. Настоящая, в белом халате, которая мне капилляр перевязывала.
Намазала. Точечно, на каждую папиллому. И знаете что? Ничего. Вообще ничего не почувствовала. Ни боли, ни жжения, ни огня. После бабкиного воска — это было как погладить кожу пёрышком.
Заклеила пластырем. Легла спать. Думаю: ну, посмотрим.
Неделя
День первый — мажу и жду. Как бабка сказала — «ждать». Только без ножа и грунтовки.
День второй — приглядываюсь. Две папилломы на шее и одна на руке — потемнели. Чуть-чуть, но заметно. Подсохли как будто.
День третий — точно потемнели. Не показалось. Сухие на ощупь, коричневатые. Я потрогала — не больно. Просто сухие.
День пятый — три на руках и две на шее — почти исчезли. Сморщились, усохли. Одна осталась на пластыре утром — отвалилась ночью. Я держу этот пластырь и смотрю на него. И на бабкину тряпочку с кровью вспоминаю. Небо и земля.
День седьмой — стою у зеркала.
Шея — чистая. Руки — чистые. Все пятнадцать — ушли. Без ножа, без воска, без грунтовки, без крови, без травмпункта.
За одну неделю.
У меня руки дрожали. Не от страха — от облегчения. Знаете, бывает такой момент, когда понимаешь: всё, отпустило. Гора с плеч. Камень с души. И дурость из головы — тоже.
Не болейте, мои хорошие. Ваша поумневшая Тамара.
Нажимайте или листайте дальше и попадете в официльный магазин производителя Папилофаг. Успевайте на скидки